ТЕМА: Проза и поэзия

Как–то Академик Евгений Примаков (глава правительства РФ 1998–1999, Министр иностранных дел, Директор Службы внешней разведки России, политик..) встречался с Патриархом всея Руси Алексием.
Поветрие такое было у политиков — встречаться с Патриархом.

Так вот, Патриарх Алексий был в церимониальном облачении, и гвоздем его была накидка (омофор). Примаков спросил Патриарха об этом элементе церковного гардероба. Алексий сказал, что сия деталь важна зело (очень) и присутствует на важнейших церемониях, вот уже несколько столетий. Короче, церковный раритет высокой значимости.

Примаков говорит: «А у Вас никто не пробовал прочитать, что на ней написано Алексий удивлённо сказал, что ничего там не написано. Так Примаков его шибко огорчил. Предмет сей сделан из парчи. Парчу изобрели в Сирии, лучшая парча сирийская, и Русская Православная Церковь (РПЦ) веками её в Сирии закупала, даже сейчас предпочитают сирийские ткани.

Короче на накидке арабеска (надпись, стилизованная под узор). Надо быть реальным спецом, чтобы в переплетении ветвей, увидеть арабские лигатуры. А Примаков был реальный спец. Он служа всю жизнь в КГБ, был очень сильным знатаком Ближнего Востока. Так вот на омофоре было написано: «Нет Бога кроме Аллаха и Мухаммедa — пророкa его»!

Алексий ушёл со встречи в шоке.

Языки нужно учить!

Днём она гуляла по плацу в лосинах. После отбоя летала голая, посещая до полутора тысяч снов за ночь. Солдаты просыпались в изумлении. Никто не ожидал таких кренделей от десятиклассницы.
Её звали Олей. Эгрегор мужского обожания клубился над ней, рокотал и лишал рассудка. Многие солдаты не хотели увольняться. Некоторые клялись вернуться. Новобранцы забывали себя, маму и работниц журнала Хастлер.

Культ дочери полковника творил чудеса. Хор третьей роты, где не было никого с музыкальным слухом, спел кантату «слава партии» без фальши и выиграл окружной конкурс. Ключом к успеху стала команда "Оля в зале". Хормейстера потом повысили за находчивость. Благодаря биноклям и тепловизорам, бойцы изучили анатомию дочери полковника и все четырнадцать мышц бедра перебирали в голове как детали автомата.

В присутствии Оли военная техника становилась спортивной. Грузовики дрифтовали, танки изящно кружились. Воины, бежавшие кросс, распрямлялись, отрывали ноги от земли и даже цвет лица меняли на здоровый. А уж сколько букетов всякой полевой дряни упало на Олю из окон – не сосчитать.

Близко к ней не подходили, боялись сгореть или ослепнуть. Лишь сержант Кокин сказал однажды что подарит Оле что-нибудь. Отважный безумец, подумал полк. Вот список ценных вещей среднего сержанта: сапоги яловые, подковы к ним, полированная бляха, банка сгущёнки с сахаром. Ничто из этого Оле не подходило. Всё это она могла брать без спроса, вагонами. Кокин готов был вырвать печень, но даже его печень не была нужна Оле.

Выход нашёлся в одном красивом палисаднике. Путь к нему лежал через заборы, посты и злых собак. Кокин всё преодолел, все цветы аккуратно выдрал с землёй и перевязал гвардейской лентой. Он вернулся в казарму и стал ждать. Утром позвонили с КПП - Оля идёт. Кокин пошёл на перехват.

Перпендикулярно ему из столовой выдвинулся условный прапорщик Гадов. Прапорщик только что выслушал жалобу начальника штаба. У того пропали цветы. Какие-то падлы ночью взорвали клумбу. В городе Багратионовске, Калининградская область, с флористикой туго. Палисад начальника штаба был единственным светлым местом, уголком цветущего Юга в балтийско-военном пейзаже. И вот Гадов видит – идёт Кокин, весь украшенный цветами. Прапорщик догнал сержанта, потребовал сдать гербарий, повернуться кругом, пойти в тюрьму и самому застрелиться.

В Советской Армии запрещалось убивать прапорщиков. Там было много странного и нелогичного. Например, отсутствие вилок. Вы пробовали намотать вермишель на ложку? Или, строевой шаг. Если бы не счастливый случай, навыки его так бы и не пригодились . Отточенным на плацу движением сержант отрезвил прапорщика сапогом в промежность. Прапорщик поклонился и побрёл в штаб, жаловаться. Шёл он не спеша, часто останавливаясь для наблюдений за природой.

Кокин же настиг Ольгу. И поразил, и обездвижил. Это был цветочный беспредел. Молодые люди будто в Прованс съездили, на секундочку.
Следующие три дня Кокин ждал ареста, учил лагерные песни про разлуку. Он был весел. Неделя гауптвахты за настоящую любовь пустяк, в сравнении с традициями Клеопатры. Потом из штаба позвонили, сказали чтоб собирал манатки. Демобилизован. Видимо, Оля сказала папе что-то самоотверженное. С угрозой сбежать из дома. А может, полковнику самому понравился букет. Палисадник начальника штаба, вместе с землёй начальника штаба - вообще редкий подарок. Каждому отцу приятно такое получить.

Кокин больше не вернулся. Наверное, полюбил проводницу в поезде. Оля его и не ждала. Тоже где-то пропадала. А когда пришла - эгрегор над ней сдулся. Её место в снах захватили шалавы из телевизора. Всё-таки, нельзя богиням дарить земные цветы. Богини теряют лёгкость и не могут взлететь. Ах, если бы Оля тогда их вышвырнула!

Я снова ходил по Калининграду, изучал призрачную архитектуру. Выжившие немецкие дома всё ещё торчат, как невыбитые зубы. Снесённые проступают в воздухе, качаясь на ветру. Советские постройки между ними кажутся частным случаем пустыря. Будто мусор произвольно принял форму куба. В архитектурном этом вавилоне люди матерятся по-русски, но Канта считают своим. Многие его видели, летящим в пижаме над Королевской горой. В Калининградской области, кроме эгрегора дочери полковника, полно всяких других эманаций. И все удивительно прилипчивы.

©Слава Сэ

В начале 80-х годов прошлого века, в одном из таёжных посёлков автономной республики Коми, судьба свела меня с фронтовиком, которому довелось по приговору трибунала воевать в штрафной роте, — и услышать от него, что это были за подразделения, кто и за что в них попадал.


В последние годы вышло большое количество статей, рассказов и фильмов о штрафниках времён Великой Отечественной войны. И в каждом из них идёт повествование о штрафных ротах и батальонах, которые были заполнены самыми закоренелыми зеками.


Один сказочный фильм «Штрафбат» чего стоит: создатели этого «шедевра» дошли до того, что не только личный состав был из зеков, но даже командиры этого подразделения — тоже зеки. Тот же ротный Глымов — да не простой зек, а авторитет, вор в законе. А к концу фильма и вовсе создали штрафную бригаду. Странно, что до штрафной армии их фантазия не довела.

Штрафные роты и батальоны — что это? В июле 1942 года Сталин издал приказ № 227, более известный под названием «Ни шагу назад!». Он появился в очень сложный период войны, когда дальнейшее отступление грозило катастрофой для всего СССР. Приказ предусматривал создание штрафных батальонов и штрафных рот, куда попадали за самые разные нарушения бойцы Красной Армии.

Нарушениями дисциплины являлись пьянство, мародерство, самовольное отлучение из части, избиение сослуживца и т. д. Военнослужащие направлялись в штрафные подразделения на срок от одного до трех месяцев. Все без исключения, даже старшие офицеры, подлежали разжалованию в рядовые. По отбытии назначенного срока штрафники освобождались и восстанавливались в прежних должностях и званиях.

Те, кто получал ранения в бою, считались отбывшими наказание, восстанавливались в правах и после выздоровления направлялись в обычные части для дальнейшей службы.

Таким злостным нарушителем воинской дисциплины был и житель таёжного поселка Синдор Коми АССР, которого прикомандировали от местного леспромхоза к нашей бригаде строителей из Московской области.

В 1982 году группа молодых людей из семи романтиков, в возрасте от 19 до 32 лет, в которую входил я, отправилась на Север, «за туманом и за запахом тайги». Впрочем, был не только запах тайги, но и неплохие заработки: от 300 до 600 рублей плюс ежемесячные командировочные в размере 70 рублей. Трудились мы в таёжном посёлке — тянули водовод к компрессорной станции, которая качала газ в Северо-Западные районы СССР.

Бригада сборная из разных городов Московской области: из Видного, Подольска, Одинцово, Голицыно и из посёлка городского типа Московский.

Посёлок Синдор — это несколько бараков, в которых жил постоянный состав этого населённого пункта, и вахтовые посёлки из вагончиков и бочек — «цубиков», в которых проживали рабочие из всех республик Союза.

«Градообразующим» предприятием Синдора являлась зона усиленного режима: расконвоированные зеки обслуживали местную котельную, от которой зависели и тепло, и горячая вода в посёлке. Также зона снабжала местный магазин хлебом, выпекаемым в лагерной пекарне.

Иногда возле магазина можно было увидеть пузатого майора из зоны в окружении местных старушек. Они спрашивали у него: «Что, касатик, хлебушек-то будет?» На что майор ласково отвечал, что всё уже загружено, сейчас машина приедет, нужно подождать буквально минут двадцать.

Нужно сказать, что ассортимент местного магазина был неплохой: абсолютно все продовольственные товары были представлены — крупы, мука, сахар, макароны стояли в мешках и насыпались продавцом в кульки из плотной бумаги, сливочное и растительное масло, картофель. Сзади на прилавке стояли большие пирамиды из банок с говяжьей и свиной тушёнкой, сгущённого молока и сливок, различные соленья и соки в трёхлитровых стеклянных банках. По какой-то причине в свободной продаже не было алкоголя: местные ездили за водкой в Княж Погост и затем продавали её круглосуточно на дому за три цены.

Из развлечений в посёлке, особенно после возлияний, были в основном драки, поножовщина, разборки на почве какой-либо неприязни: не то сказал, не так посмотрел… Контингент своеобразный. Периодически местные опера кого-то задерживали или объявляли в розыск, если их подопечный уже успел сбежать.

Для нормальной работы нашей бригаде требовался трактор, чтобы подтаскивать к месту работы трубы, сварочный аппарат и необходимое оборудование. В управлении механизированных работ вся техника оказалась задействованной — был аврал. Тогда прораб договорился с местным леспромхозом, у которого имелся свой интерес в строительстве водовода, о предоставлении на время трелёвочника.

На следующий день прибыл трелёвочный трактор, которым управлял невысокий, худощавый, пожилой машинист. Прораб представил его нам: «Василий Степанович, он будет в вашей бригаде всё то время, пока идут работы по строительству водовода». Василий Степанович по возрасту давно вышел на пенсию, поэтому для нас он сразу стал дедом.

Дед как-то с ходу стал своим в бригаде: он принимал участие во всех наших пирушках, устраиваемых нами периодически из-за однообразия жизни, а иногда возил нас на своём трелёвочнике на рыбалку к невероятно красивому таёжному Синдорскому озеру, расположенному в десяти-пятнадцати километрах от посёлка.

Однажды кто-то из бригады задал Василию Степановичу вопрос: как люди попали в эту таёжную глухомань? Кто все те, кто живёт здесь на постоянной основе? Их не очень-то и много.

«Вот твои предки каким образом здесь оказались?» — спросили мы.

В ответ дед сказал: «Так я и не местный вовсе. Живу здесь с середины 50-х годов».

Из его рассказа следовало, что родом он из Брянской области, оттуда и был мобилизован. С первых дней войны и до победы дед в составе полка дошёл до Европы. А дальше судьба сложилась таким образом, что он оказался в этих краях и решил остаться здесь жить.

На наш вопрос, как его занесло из Европы на север, дед рассказал о своём послужном списке. Он всегда отличался буйным характером, несмотря на свои небольшие габариты, и во время войны на этой почве попал в трибунал: был осуждён и направлен в штрафную роту.

После первого трибунала последовал второй, а затем и третий: дед трижды воевал в составе штрафной роты. Ни о каких закоренелых зеках дед не рассказывал — штрафниками были такие же, как и он, «залётчики» из стрелковых рот.

Кстати, и заградотрядов, которые безжалостно стреляли им в спину, подгоняя штрафников в атаку, он тоже не вспомнил. Заградотряды были, но с иными функциями: они пресекали бегство солдат с передовой, отслеживали и арестовывали дезертиров, неприятельских диверсантов и шпионов, проверяли тех, кто вышел из окружения или бежал из плена, а бывало и такое, что в критических ситуациях сами вступали в бой с противником.

Нам было интересно, как же Василий Степанович выжил, трижды побывав в штрафниках. Дед ответил: «Всегда отделывался малой кровью: одно ранение в предплечье, одно в бедро, и раз плечо зацепило».

По закону штрафники, получившие ранения в бою, восстанавливались в правах и после выздоровления направлялись в обычные части для дальнейшей службы, независимо от времени пребывания в штрафных ротах и батальонах. Боец, осуждённый на три месяца, мог получить ранение через несколько дней и с этого момента уже считался отбывшим наказание.

Так и деду везло по жизни: он не только остался жив, но и серьёзных ранений не получил. Что же было дальше? Война закончилась, дед со своим полком в Европе. По логике, через какое-то время должна была последовать демобилизация и отправка домой.


Дед усмехнулся: «А дальше мы с моим корешем ограбили полковую кассу и ушли в загул. Загул этот продолжался всего одну ночь — уже наутро нас «повязали» особисты. Им и искать особо не потребовалось: мы с подельником были вдрызг пьяны, а деньги были рассованы по всем карманам. Получили по десятке».

Сидел дед в этих краях, а когда пришло время освобождаться, задумался, как быть дальше и где начинать новую жизнь. На малой родине у него кто-то из близких оставался, но, как говорил дед, они ему ни единого письма не написали, хотя и знали, где он сидит. Дети его родственников выросли и даже не представляли, как он выглядит. «Зачем я туда поеду и к кому? Кто меня там ждёт? Я почти двадцать лет дома не был», — рассуждал он.

И когда дед, как он говорил, откинулся вчистую, то решил остаться здесь и начал строить новую жизнь: устроился на работу в леспромхоз, женился, построил дом. Вроде неплохой, говорил он, вы видели.

У деда действительно был один из лучших в посёлке большой бревенчатый дом и приличный участок земли, который примыкал к лесу, где стоял его рабочий трелёвочник — дед пользовался им как собственным автомобилем. Он говорил, что гараж находится примерно в двух километрах от дома и ходить ежедневно туда и обратно нет смысла. Он в леспромхозе на очень хорошем счету, потому начальство разрешает ему так свободно обращаться с техникой.

Отработав около трёх месяцев в таёжной глухомани и выполнив свою работу, наша бригада вернулась в город, устроив перед этим прощальный вечер с дедом — а попросту грандиозную попойку.

Когда я вижу фильмы, аналогичные «Штрафбату», или читаю страшные воспоминания разоблачителей советского периода — якобы прошедших через ад штрафных рот и бесчеловечных ГУЛАГов, и, конечно же, ни за что, по их словам, попавших в штрафники, и получивших, а затем отбывших различные сроки по приговору суда, то всегда вспоминаю худощавого, невысокого роста фронтовика Василия Степановича из таёжного посёлка. Он не пытался представить себя невинной жертвой: всё, что с ним произошло, — это были его ошибки в жизни. И он за них полностью ответил.

Владимир Кузнецов

Мой сын Паата в 12 лет так нагрубил маме, что довёл её до слёз.

Бабушка и сестра пытались с ним поговорить, но в такие моменты вмешиваться нельзя. Даже объяснения отца ни к чему не приведут. Я ничего не сказал.

Прошла неделя, Паата уже забыл о случившемся. И я подошёл к нему и пригласил прогуляться для «мужского разговора». Такого, о котором мама не должна была ничего знать.

Мы шли молча, а потом я обратился к сыну.

«Хочу, чтобы ты дал мне совет. Однажды я влюбился в одну женщину. И я пообещал ей, что если она выйдет за меня замуж, то я никогда не дам её в обиду. Как ты считаешь, это правильно?».

«Конечно, правильно», — ответил он.

«А ты когда влюбишься, дашь своей будущей жене такое же обещание?».

«Конечно, дам!» — ответил Паата.

И тогда я ему сказал:

«Теперь помоги мне, пожалуйста. Я не знаю как быть со своим сыном, который обидел мою любимую женщину. Подскажи, что мне делать. Ведь я дал ей обещание».

Это и есть шоковая терапия.

Он долго, долго молчит.

Но то, что в этот момент кипит внутри него — именно это и творит человека.
«Накажи меня», — наконец говорит он.

«Зачем? Я не для этого тебя позвал.

Нас двое, и мы должны защищать наших женщин. Поможешь мне в этом?».
«Помогу», — отвечает Паата.

Я жму ему руку и говорю:

«Пойдём домой. И давай об этом никто не узнает: ни мама, ни бабушка. Это будет наш, мужской разговор».

Немецкие солдаты очень быстро, со злым сарказмом, окрестили эту медаль «Мороженое мясо» (Gefrierfleischorden) поскольку ее часто давали за обморожение. Только под Москвой его получили порядка 80 тысяч военнослужащих, а лютая зима 1941-1942 годов крепко врезалась в память тех, кто воевал на Восточном фронте в тот период
ㅤСогласно инструкции, новая медаль вручалась военнослужащим или работникам, находившимся на оккупированных территориях с 15 ноября 1941 по 15 апреля 1942 годов при соблюдении следующих условий:
участие в сражении не менее 14 дней или 30 боевых вылетов для летчиков Люфтваффе 60 дней службы в зоне боевых действий
серьезное ранение или обморожение работа на оккупированной территории на фабрике или заводе.
ㅤОчень интересно объяснялись цвета ленты: красный – пролитая в боях кровь, белый – русский снег, черный – память о павших.
ㅤ

ㅤВ сегодняшних немецких газетах буквально дословно воспроизводятся почерпнутые из воспоминаний участников Восточного фронта описания ужасного русского климата: сперва чудовищная распутица, превращающая все дороги в непролазное болото, затем не менее страшные морозы. Автомобили и танки не заводятся, паровозы не тянут, снабжение разваливается, а о страданиях личного состава и говорить нечего.
ㅤКонечно, климат в России мог бы быть и помягче, и получше.
ㅤНо тут есть два замечания. Во-первых, страдали от него не только немцы, но и русские. Генерал Мороз не разбирает.
ㅤВо-вторых, русский климат – это не военная тайна. Если германское командование не озаботилось заготовить зимнее обмундирование для войск и зимние ГСМ для техники, винить оно должно было только себя, а вовсе не Генерала Мороза.

В истории Великой Отечественной войны есть страницы, которые редко попадают в учебники, но по накалу страстей они не уступают самым кассовым триллерам. Мы привыкли видеть в кино «подлого особиста» — человека в чистой форме, который только и делает, что мешает героям воевать. Но реальность была куда сложнее и суровее. Пока на передовой гремели канонады, в тылу шел другой бой — невидимый, тихий и беспощадный. Это была битва разведок, где ценой ошибки становились тысячи жизней, а единственным оружием часто оказывалась наблюдательность.

Леонид Георгиевич Иванов не был кабинетным работником. Его война началась не с папок и допросов, а с первого залпа на советско-румынской границе на рассвете 22 июня 1941 года. Выпускник школы НКВД, он прошел Одессу, выжил в огненном аду Керченской катастрофы, стоял насмерть в Сталинграде и гнал врага до самого Берлина.

Девять боевых орденов и две тяжелые контузии — это не награды «тыловой крысы». Это знаки отличия человека, который за годы службы разоблачил более тридцати агентов Абвера. Леонид Георгиевич знал: немецкая разведка — это не карикатурные злодеи, а профессионалы высочайшего класса, способные раствориться в толпе, как тени. Но даже тени иногда оставляют следы.

Лето 1944 года. Советские войска готовятся к грандиозной Ясско-Кишиневской операции. В районе Тирасполя, где извилистый Днестр врезается в молдавскую землю, воздух дрожал от напряжения. Командование планировало сокрушительный удар, и немцы это чувствовали. Чтобы сорвать наступление, Абвер задействовал свои лучшие кадры.

Однажды ночью старый пастух в районе поселка Фрунзенское услышал гул самолета. В предрассветных сумерках он разглядел, как от темного неба отделились несколько куполов. Контрразведчики СМЕРШа поначалу сомневались: не пытается ли враг пустить их по ложному следу? Но когда оперативная группа нашла в указанном месте зарытые парашюты, стало ясно — в тылу действует профессиональная группа диверсантов.

Поиски начались немедленно. Офицеры СМЕРШа разбились на группы и пошли «в народ». Ключ к разгадке нашелся случайно, во время разговора с обычным косарем. Тот вспомнил, что видел группу бойцов в красноармейской форме. Вроде бы свои, но что-то в них «царапало» глаз.

Они спросили дорогу на Глинное, но, услышав ответ, пошли ровно в противоположную сторону. Мелочь? Возможно. Но был и второй момент. Один из солдат, желая расположить к себе местного жителя, достал пачку и предложил ему сигарету.

В 1944 году сигареты были роскошью. Солдаты на передовой и в тылу крутили «козьи ножки» из ядреной махорки, берегли каждую крошку табака. А тут — незнакомец, раздающий дефицитное курево направо и налево. Эта неуместная щедрость стала первым тревожным звонком. Уходя, один из «бойцов» повернулся спиной, и косарь заметил на его вещмешке цифру «23».

Искать «номер 23» решили в запасных полках — самом логичном месте для легализации «прибывших из госпиталя». И удача улыбнулась: в 194-м полку нашелся солдат с идеально подходящим под описание мешком.

Документы у него были безупречны. Но когда Леонид Иванов взял их в руки, он сразу заметил то, о чем сейчас часто снимают в кино. Скрепки в красноармейских книжках делались из обычного железа и быстро ржавели, оставляя на бумаге характерные рыжие пятна. У этого же бойца скрепки сияли первозданным блеском нержавеющей стали. Немецкая педантичность сыграла с Абвером злую шутку.

Однако опытный шпион стоял на своем: «Я свой, советский! Ранен под Тамбовом, вот шрам!» Он даже подробно описал госпиталь, врачей и палату. Но звонок в Тамбов расставил всё по местам — такой боец там никогда не числился, а описание здания оказалось чистой фантазией.

Когда в комнату завели того самого косаря, шпион сломался. Под тяжестью улик он выдал остальных участников группы. Результат работы СМЕРШа был ошеломляющим: задержали пятерых. Среди них оказался «капитан», который уже получил назначение в штаб стрелкового корпуса, и диверсанты с магнитными минами и радиостанциями. Страшно представить, сколько эшелонов ушло бы под откос и сколько секретных карт попало бы к врагу, если бы не та самая сигарета и зоркий глаз Леонида Иванова.

Эта история — лучшее доказательство того, что война выигрывалась не только танковыми клиньями, но и стальными нервами людей, чей труд часто оставался в тени. Леонид Георгиевич Иванов прожил долгую жизнь, оставив нам свои воспоминания о том, как важно сохранять бдительность, когда на кону стоит судьба Родины.
#СМЕРШ

Иосиф Александрович Бродский считается величайшим поэтом ХХ века. В 1987 году Бродский получил мировое признание — Нобелевскую премию в области литературы.

Но всего этого могло не быть, если бы Бродский воплотил в жизнь реализацию задуманного преступления, к которому долго и основательно готовился. Он собирался угнать советский самолёт. Если бы затея не удалась — Бродского могли приговорить к серьёзному наказанию за измену Родине. В случае удачи — вряд ли он стал бы всемирно знаменитым поэтом.

В один из дождливых дней 1959 года в ленинградском литобъединении при дворце культуры промкооперации познакомились два начинающих поэта, Иосиф Бродский и Олег Шахматов. Они не были известны широкой публике, были любителями. Шахматов был военным лётчиком, кандидатом в отряд лётчиков-космонавтов СССР. Бродский хватался за любую неквалифицированную работу.

Молодые люди сдружились, а позже волею судьбы оказались в Узбекистане. Шахматов стремился к музицированию и собирался бросить ВВС (а служил он в штабе Особой воздушной армии) и поступать в самаркандскую консерваторию. Бродский друга отговаривал и высказал идею угнать самолёт в соседний Афганистан, вырваться из СССР, где для творческих людей, по его мнению, не было никакого развития.

Следует сказать, что Бродского, как и его приятеля, в то время мотало из стороны в сторону. Бродский не мог определиться, кем желает стать. Он скверно учился в школе, оставался на второй год, поступал в училище на фрезеровщика, бросал училище, поступал в школу подводников и проваливался, пытался пойти по медицинской линии, но не смог. Бродский работал кочегаром в котельной, матросом на маяке, рабочим в геологической партии.

Он не мог найти себя. Кроме того, Иосиф опасался, что КГБ арестует его за связь с ранее арестованным поэтом Александром Гинзбургом, в чьем самиздатовском журнале Бродский опубликовал пять стихотворений. Это и стало причиной его отъезда из Ленинграда, подальше, на периферию, чтобы переждать, пока все успокоится. В Узбекистане Бродский нашёл своего приятеля Шахматова и предложил ему план побега.

☑️ Сам Бродский вспоминал об этом в "Литературной газете" 1997 года: "Мы закупили все места в маленьком пассажирском самолеюётике типа «Як-12». Я должен был шмякнуть летчика по голове, а Олег взять управление. План у нас был простой — перелететь в Афганистан и пешком добраться до Кабула...".

Как утверждает Шахматов, это был не Як, а лёгкий чехословацкий самолёт Ae-45S Super Aero. Бродский и Шахматов расположились в салоне, у Бродского был с собой булыжник, которым он намеревался ударить пилота, а Шахматов (в кармане его куртки лежал пистолет) пытался выяснить у лётчика, насколько заправлен самолёт и хватит ли этого горючего на большое расстояние. Однако выяснилось, что горючего хватит только до Термеза.

Вечерело, и пилот соглашался лететь только в том случае, если пассажиры оплатят ему полёт туда и обратно. У Шахматова и Бродского денег с собой не было (на последний рубль Бродский купил орехов) и незадачливым приятелям пришлось покинуть борт.

Позже Шахматов был арестован за незаконное хранение оружия и рассказал следователям о плане побега с Бродским в Афганистан. Ташкентские чекисты передали информацию в Ленинград. Бродский был арестован, но вскоре отпущен на свободу. В его действиях не нашлось признаков состава преступления, и в возбуждении уголовного дела было отказано.

А в 1961 году стихи Бродского стали популярны в Ленинграде, в городе заговорили о гениальном поэте. Так взошла его поэтическая звезда.

4 июня 1972 года поэт Иосиф Бродский был вынужден эмигрировать. В письме на имя Брежнева он писал: «Мне горько уезжать из России. Я верю, что вернусь. Поэты всегда возвращаются — во плоти или на бумаге».

Умирая, Пушкин получил написанную карандашом записку от Николая I: «Если Бог не велит нам уже свидеться на здешнем свете, посылаю тебе моё прощение и мой последний совет умереть христианином. О жене и детях не беспокойся, я беру их на свои руки».



Николай обещание исполнил:

1) Заплатил долги.

2) Заложенное имение отца очистил от долга.

3) Вдове пенсион и дочери по замужество.

4) Сыновей в пажи и по 1500 р. на воспитание каждого по вступление на службу.

5) Сочинение издать на казённый счёт в пользу вдовы и детей.

6) Единовременно 10 т. рублей.

Примечательно , что он заплатил долги Пушкина из своих личных сбережений , а не из казны.

Он писал ей любовные письма 37 лет, а она ответила всего два раза — и это одна из самых трогательных историй XX века.
Владимир Сутеев, тот самый, кто придумал «Цыплёнка и Утёнка» и нарисовал тысячи весёлых картинок для советских детей, влюбился в свою коллегу Татьяну Таранович в 1946 году. Ему было 43, ей — 30. Она была замужем и счастлива, а он только что вернулся с войны — разбитый, уставший и одинокий. Вся студия «Союзмультфильм» знала о его чувствах, но все говорили: «Забудь, у неё семья, она порядочная женщина». Он не забыл. Вместо этого он начал писать письма. Сотни писем, в которых не было просьб о свидании или жалоб на судьбу. Он писал о том, что любит её так сильно, что готов целовать её рабочий инструмент, лестницу, по которой она ходит, и даже окно слева от неё.

Он уволился со студии, чтобы не видеть её каждый день и не сходить с ума. Стал писать детские сказки и рисовать. В каждой его книжке, в каждом зайце, утёнке или цыплёнке была спрятана любовь к ней. Он рисовал их и думал: «Это увидит Она». В письмах он называл себя утёнком, а её — цыплёнком. И продолжал ждать. Она ответила ему только два раза за 37 лет. В этих ответах было написано, что она никогда его не полюбит. Он знал эти два письма наизусть и целовал их, хотя внутри была одна горечь.

Сутеев был не просто художником. Он был человеком старой закатки — честным, скромным и до невозможности порядочным. Он не хотел быть её любовником, он мечтал только о том, чтобы назвать её женой. Ради неё он бросил курить и пить — просто потому, что кто-то сказал, что она этого не выносит. Он работал как одержимый, создавал сказки, которые потом перевели на 50 языков, а сам жил в старой однокомнатной квартире с облезлой мебелью. Всё лучшее он нёс к её ногам, даже не надеясь, что когда-нибудь сможет до них дотронуться.

Татьяна потеряла мужа только в 1972 году. Но Сутеев не бросился к ней сразу. Его собственная жена, Софья, тяжело болела, и он ухаживал за ней до самой её смерти. Только через год после этого, в 1983 году, он наконец сделал предложение. Ему было 80 лет, ей — 67. Выйдя из загса, он зажмурился и спросил: «Неужели Таня Таранович стала моей?» Они прожили вместе десять лет. Он называл её «мой золотой цыплёнок» и «самая красивая сказка». Они читали вслух, гуляли и переделывали старые рисунки. Она рядом с ним помолодела и расцвела.

Они умерли в один год — он в марте, она в ноябре. Перед смертью Сутеев почти никого не узнавал, но целовал её руки и шептал: «Спасибо тебе, моя девочка». Он ждал её 37 лет, и эти годы не прошли даром — они превратились в тысячи рисунков, добрых сказок и одну из самых долгих и верных любовных историй, которые только можно себе представить.

«Когда русские заглядывают в комнату и видят, что там никого нет, они говорят: «Ни души". То есть, главное в человеке - это душа.

А англодумающие в таких случаях говорят: "Nobody" - нет туловища. Это очень точно отражает их психологию.

Для них человек - это туловище, а для нас - душа».

Михаил Задорнов

Говорят, что родительская любовь способна на все.

Но иногда жизнь показывает истории, после которых эти слова уже не кажутся просто красивой фразой.

В 1988 году Армению потрясло страшное землетрясение. За считанные минуты города превратились в руины, тысячи семей потеряли близких, а воздух наполнился пылью, криками и отчаянием.

Среди этого хаоса один мужчина бросился к школе, где учился его маленький сын.

Когда он добежал, школы уже почти не было. Перед ним была лишь гора бетона, обломков и сломанных стен.

Другие родители плакали. Кто-то стоял молча. Кто-то уже не верил, что под завалами мог остаться кто-то живой.

А он вспомнил слова, которые много раз говорил своему сыну:

«Что бы ни случилось — помни, я всегда буду рядом».

И это обещание стало сильнее страха.

Он начал копать.

Без техники.

Без гарантий.

Голыми руками.

До крови.

До боли.

До полного изнеможения.

Ему говорили:

«Остановись».

«Уже поздно».

«Там никого нет».

«Это невозможно».

Но родительское сердце не слышит слова «невозможно», когда под завалами может быть его ребенок.

Он копал час за часом.

Не сдавался, когда силы покидали тело.

Не останавливался, когда руки уже почти не слушались.

Не позволял чужому отчаянию стать сильнее своего обещания.

Прошло много часов.

И вдруг среди обломков он услышал слабый голос:

«Папа… это я!»

Его сын был жив.

Под завалами вместе с ним выжило еще несколько детей. Они ждали. Боялись. Но не теряли надежды.

Когда потом спросили мальчика, как он смог выдержать, он ответил просто:

«Я знал, что папа придет. Он мне обещал».

И в этой фразе — вся сила любви.

Ведь настоящая любовь не сдается, когда страшно.

Не отступает, когда все вокруг говорят «хватит».

Не считает часы, боль и усталость.

Она просто идет вперед — даже сквозь камни, пыль и невозможное.

Эта история напоминает нам: для ребенка обещание родителей — это не просто слова.

Это опора.

Это вера.

Это свет в темноте.

Иногда одна фраза, сказанная с любовью, может держать человека живым.

«Я всегда буду рядом».

Пусть у каждого ребенка в мире есть тот, кто не сдастся.

И пусть каждый из нас помнит: любовь — это не громкие слова. Это действия, когда шансов почти не осталось.

Из интеренета.

На это место назначили другую сотрудницу с тем же именем, Весну Николич, но путаницу вовремя не заметили — и Весна, спокойная и непритязательная, просто пришла на работу и поднялась на борт.
Она даже не успела до конца пройти курсы обучения на стюардессу.
Через сорок пять минут после вылета рейса JAT Flight 367 bombing из Копенгагена в переднем багажном отсеке взорвалась бомба, спрятанная в чемодане. Самолёт не начал снижаться — он мгновенно развалился на высоте 10 160 метров над заснеженными горами Чехословакии.

Все, кто был на борту, оказались выброшены в открытое небо.

Но не Весна.

В момент взрыва она находилась в хвостовой части. Тележка с едой с силой врезалась в неё, прижав её тело к обшивке самолёта. Именно это и спасло ей жизнь. Пока остальные исчезали в облаках, она осталась — зажатая внутри искорёженного куска фюзеляжа, падающего в свободном падении.

Хвостовая часть рухнула с высоты более десяти километров. Она ударилась о крутой, покрытый снегом склон горы рядом с маленькой деревней — склон и глубокий снег смягчили удар ровно настолько, чтобы внутри уцелело хоть что-то.

В тишине леса, среди обломков, в темноте… что-то шевельнулось.

Она кричала.

Местный житель, Бруно Хонке, бывший военный медик времён Второй мировой войны, услышал её первым. Пробираясь через снег и обломки, он нашёл молодую женщину живой — там, где никто не должен был выжить.

- Бруно обнаружил, что у меня есть слабый пульс, и оказал первую помощь. Всё делал очень правильно - например, не пытался двигать моё тело, заметив, что у меня сломан позвоночник… - рассказывала Весна.

Накануне полета девушка чувствовала себя прекрасно и ничего не предвещало беды. Однако опытные пилоты были мрачными, как на иголках, вспоминает стюардесса. Как-будто чувствовали, что всё может завершиться очень плохо.

Увы, чутье опытных пилотов не подвело.

Следователи восстанавливали историю удивительного спасения буквально по крупицам. Сама Вулович не помнила случившееся. Она потеряла сознание. Последним ее воспоминанием было, что она работала в пассажирском салоне.

В результате расследования следователи пришли к такому выводу. Стюардессу зажала тележка с едой и ее не выбросило из самолета, как остальных пассажиров. Она находилась в самом безопасном месте - середине фюзеляжа. Опаснее же всего в тот момент было сидеть в передней части самолета.

Фюзеляж упал под углом в густой лес, засыпанный снегом. И это смягчило падение.

А то, что потеряла сознание - ее спасло от мгновенной гибели в воздухе. На большой высоте мало кислорода и большинство людей погибает практически сразу из-за разрыва сердца. А у Весны было низкое давление, что вместе с потерей сознания спасло ее от быстрой смерти в воздухе.

Её травмы были ужасающими: перелом черепа, три сломанных позвонка, обе ноги раздроблены. Врачи сказали её семье готовиться к худшему. И даже если она выживет — ходить она уже никогда не сможет.

Они просто не знали, кто такая Весна Вулович.

Лечение было долгим и тяжелым, что очевидно для такой ситуации и обилия травм.

Весна провела в больнице год и четыре месяца. Первые 10 месяцев она не могла двигаться, и у нее была парализована нижняя половина тела. Врачи уверяли - Весна больше никогда не сможет ходить.

Но девушка была очень упорной. Четыре с половиной года после трагедии девушка заново училась ходить.

Ей удалось почти полностью восстановиться! Спасли - молодость, крепкое здоровье и поразительная цепочка благих случайностей.

И все были поражены, когда на вручение премии Книги Рекордов Гиннесса девушка пришла на ногах, а не приехала на инвалидной коляске.

Как сложилась жизнь Весны Вулович

После выздоровления девушка вернулась в компанию. Но ей дали уже другую должность, без необходимости подниматься на борт. То, что она пережила, могло наложить отпечаток и в авиакомпании этого опасались. Ей дали хорошую менеджерскую должность в офисе.

Страха полетов у нее не возникло, так как девушка не запомнила момент аварии. На самолетах она продолжала летать, но только, как пассажир.

Через пять лет после катастрофы девушка вышла замуж. Детей так и не завели и развелись через 15 лет.

В пожилом возрасте почти не летала. По ее собственным словам - не хватало денег. Ее пенсия была 400 долларов и половина из них уходила на оплату квартиры.

Ушла из жизни в 2016 году в возрасте 66 лет.

Случай Весны Вулович, действительно, поражает. Но он не единственный в истории. Случаев, когда люди спаслись при падении с большой высоты известно больше десяти.

Она стала национальной героиней Югославии.

И до сих пор ей принадлежит рекорд, зафиксированный в «Guinness World Records»: самое большое расстояние, пережитое человеком при падении без парашюта.

Та ошибка в расписании должна была оборвать её историю, даже не дав ей начаться. Но вместо этого она подарила миру одну из самых невероятных историй выживания, когда-либо рассказанных.

Ведь иногда, чья-то история просто ещё не закончена…

После этого Валентин Иосифович написал стихотворение «Хулиган»:

Мамаша, успокойтесь, он не хулиган.
Он не пристанет к Вам на полустанке.
В войну (Малахов помните курган?)
С гранатами такие шли под танки.
Такие строили дороги и мосты,
Каналы рыли, шахты и траншеи.
Всегда в грязи, но души их чисты.
Навеки жилы напряглись на шее.
Что за манера — сразу за наган?!
Что за привычка — сразу на колени?!
Ушел из жизни Маяковский–хулиган,
Ушел из жизни хулиган Есенин.
Чтоб мы не унижались за гроши,
Чтоб мы не жили, мать, по–идиотски,
Ушел из жизни хулиган Шукшин,
Ушел из жизни хулиган Высоцкий.
Мы живы, а они ушли Туда,
Взяв на себя все боли наши, раны.
Горит на небе новая звезда –
Ее зажгли, конечно, хулиганы.

_________
Валентин Гафт
Хулиган

Не то, чтоб эта древнейшая профессия была мечтой её жизни, или целью к которой она стремилась, нет.
Это, безусловно был вынужденный и отчаянный шаг в неизвестность.
А начиналось всё обыкновенно, как у всех.
Незадолго до обозначенных выше событий, Алёну вызвал к себе в кабинет зам директора по кадрам, что само по себе не сулило ничего хорошего. Алёна двадцать шесть лет служила сотрудником Зоологического музея, будучи по образованию биологом.
В музее она курировала отдельную развернутую экспозицию, посвящённую эволюционному учению Чарльза Дарвина.
На ответственном хранении у Алёны, в числе прочих экспонатов, состояли редкие породы домашних животных, а также единственное в мире чучело пингвина-альбиноса - предмет гордости Алёны и зависти коллег.
- Проходите, Алёна Григорьевна, садитесь, - с трудом выдавил из себя зам директора по кадрам. Его голос звучал так, как будто зам директора только что слегка придушили.
Возможно, данный дефект был следствием многочисленных ангин, перенесённых в детстве, но вероятнее всего, причиной послужило пагубное пристрастие начальника к алкоголю и кубинским сигарам.
Алёна послушно села.
- Алёна Григорьевна, администрация музея с великим сожалением вынуждена предупредить Вас о грядущем сокращении штатов. Музею трудно выживать в сложившейся экономической ситуации, Вы должны нас понять. Через два месяца, с полной выплатой всех положенных по закону материальных средств. Дела передавайте старшему научному сотруднику Курочкину. У меня всё. Можете идти.
Алёна встала и на негнущихся ногах направилась к выходу из кабинета. Очнулась она, лёжа на антикварном кожаном диване в приёмной, нервная секретарша совала ей под нос нашатырь, зам директора по кадрам замер неподалёку с графином воды и стаканом в руках.
В этот момент до Алёны наконец дошло подлинное значение слова "катастрофа"
Причины сокращения крылись под пологом каких-то неведомых придворных тайн, безусловно, важную роль сыграла зависть сотрудников по поводу чучела пингвина - альбиноса.
Самое печальное во всей этой истории было то, что Алёна в жизни ничего больше не умела. Абсолютно ничего.
У неё не было мужа, детей, не было даже отдельной квартиры. Алёна с престарелой, больной мамой ютилась в крохотной комнатке коммуналки, неподалёку от работы, на углу Среднего проспекта и Одиннадцатой линии Васильевского острова.
Никогда в жизни она не готовила себе еду, не стирала бельё и имела весьма априорное представление о том, как включаются стиральная машина и пылесос.
Трудно описать словами весь сонм чувств, нахлынувший на Алёну в этот трагический день, но тем не менее, на следующее утро, она, как всегда, была на работе в положенный час.
Старший научный сотрудник Курочкин торжествовал. Алёна тянула с передачей дел, как могла, но не смотря на это, Курочкин уже чувствовал себя полноправным хозяином экспозиции.
Шли дни, недели, и наконец, два месяца истекли. Наступил последний Алёнин день в музее. Это был канун дня её пятидесятилетия.
Алёна надела самое красивое из двух своих платьев - зелёное, в стиле бохо. Приколола к нему брошку, купленную по случаю на Апрашке за сорок девять рублей, с двумя красными пластмассовыми бусинами на булавке, и отправилась на работу. Войдя в первый экспозиционный зал, Алёна открыла ключом витрину с чучелом пингвина - альбиноса и обняла его, как лучшего друга, не смотря на яростные протесты старшего научного сотрудника Курочкина.
Всё-таки, двадцать шесть лет вместе с пингвином - это не шутка.
Затем Алёна направилась в бухгалтерию и получила причитающиеся ей расчётные средства, в том числе два оклада вперёд, что в совокупности составило немыслимую сумму в двадцать две тысячи рублей.
В отделе кадров ей выдали трудовую книжку, которую Алёна с юности не держала в руках.
Книжка была как экспонат из далёкого прошлого. Начальные записи в ней велись перьевой ручкой.
- Анахронизм, ископаемое - произнесла Алёна, и непонятно было, к чему относятся её слова.
Алёна медленно брела в сторону дома по Университетской набережной, рассеянно глядя по сторонам.
Как вдруг, наткнувшись на трафаретную надпись, сделанную белой краской на асфальте, остановилась. Надпись гласила: "работа для девушек" и содержала номер мобильного телефона.
Я думаю, не лишним будет здесь упомянуть и то, что Алёна, несмотря на свой далеко не юный возраст, подсознательно всё ещё продолжала относить себя к категории девушек.
Вероятно по этой самой причине объявление на асфальте не вызвало у Алёны ни подозрения, ни когнитивного диссонанса.
Алёна порылась в своей видавшей виды сумке, достала карандаш и на краешке расчётного листка записала номер телефона из объявления.
Придя домой, она направилась в ванную, включила кран и набрала номер на мобильном. На другом конце быстро сняли трубку, мужской голос с кавказскими интонациями громко крикнул в ухо Алёне: "ДА!"
- Я по поводу объявления на Университетской набережной, - робко начала Алёна.
- Ну! - выжидающее молчание.
- Я по поводу работы для девушек, - уточнила Алёна.
- Работы очень много, дорогая, работы невпроворот!
- А зарплата?
- Зарплата сдельная, договорная! Больше работаешь - больше получаешь! Ты как работать будешь, по вызову или в стационаре?
- Я в стационаре, - почему-то ответила Алёна, - а когда можно приступать?
- Да хоть завтра,- хохотнул кавказец,- я, обычно, кастинг сначала устраиваю, но вижу, что ты девочка деловая, с опытом. Приходи завтра к пяти на переулок Гривцова 14, вход со двора, магазин "Индийская роза",- и повесил трубку.
Алёна услышала короткие гудки и подумала что не успела ничего спросить о характере предлагаемой работы. Но отступать ей не хотелось, жизнь должна продолжаться, нельзя же сказать маме о том, что её сократили в музее, это может подорвать мамино и без того пошатнувшееся здоровье.
Алёна проснулась в половине третьего, стараясь не производить лишнего шума, пошла в ванную, быстро почистила зубы, приняла душ и вернулась в комнату. Надела вчерашнее платье, брошку и без четверти четыре вышла на улицу.
Путь был неблизким, общественный транспорт ещё не ходил. Было прохладно и сыро, но все мелкие погодные неприятности искупала белая ночь и красота любимого города. Алёна без особого труда преодолела расстояние, она любила ходить пешком, это пожалуй, было то, что она умела делать, помимо
своей работы в музее. Без десяти пять Алёна стояла во дворе дома 14, по переулку Гривцова, перед ней располагались ступеньки, ведущие в полуподвальное помещение. Преграждающая путь ржавая дверь, вопиюще заявляла о себе надписью: "Индийская роза".
Алёна подёргала ручку, дверь была заперта. Алёна в замешательстве отступила на несколько шагов назад. Вдруг дверь с шумом распахнулась, из неё выпорхнула парочка молодых нетрезвых девушек и лысоватый, но весь покрытый густой шерстью мужик кавказской наружности.
"Как похож на макаку суматранскую", - подумала Алёна,
Мужик, как раз в этот момент, сфокусировал свой взгляд на Алёне.
- Ты кто?, - послышался уже знакомый по телефонному разговору голос.
- Я Вам звонила по поводу объявления на набережной, про работу для девушек, - напомнила Алёна.
- А! Так я же велел тебе прийти в пять.

- Сейчас пять часов пять минут, - нерешительно ответила Алёна.
- Вот дура! В пять вечера. А сейчас я хочу спать. А впрочем, заходи раз пришла. Какая же ты "девушка"?! Тебе лет-то сколько?, - кавказец жестом указал на дверь в подвал, и Алёна нерешительно шагнула вперёд.
- Сегодня суббота, и завалялся тут один постоянный клиент, правда он так уже накидался, что ему сейчас до фени твой возраст, вон та розовая дверь, иди, работай! Такса у нас тысяча в час, половину заработка отдашь мне, иди, - с этими словами он подтолкнул Алёну к указанной двери.
Алёна вошла, не успев понять, что произошло. Интерьер комнаты, несмотря на то, что помещение располагалось в подвале, был довольно приятным и даже с претензией на изысканность.
Стены были обтянуты тканью старо розового цвета, мягкая мебель выполнена в стиле гарнитура генеральши Поповой из "Двенадцати стульев" с тканью в тех же тонах, огромная кровать под балдахином из всё той же задрапированной ткани, возвышалась доминантой посреди.
На кровати лежал грузный мужчина, забывшись сном. На сервировочном столике и на полу валялись бутылки из под водки и дорогого, импортного, игристого вина Моёт.
Алёна подошла ближе. Черты лица мужчины показались ей знакомыми.
Нельзя сказать, что в этот момент в голове Алёны созрел план мести, нет, просто, как бы ни была она наивна, у неё всё же наконец хватило ума догадаться, какого рода работа предлагалась девушкам в том злосчастном объявлении.
Алёна торопливо принялась снимать с себя одежду, бросая её на стул, стоявший около кровати. Раздевшись, она легла рядом со спящим, стараясь выглядеть непринуждённо и сексуально, на сколько это вообще было возможно.
Мужчина пошевелился, сонно пошарил рукой по постели. Нащупав Алёну, обнял её, открыл глаза и тут же отшатнулся, вскочил на ноги, даже протрезвел от ужаса.
- Алёна Григорьевна! Что Вы здесь делаете? Как? Где я? Почему Вы голая?, - завопил откуда-то вдруг прорезавшимся высоким фальцетом зам директора по кадрам.
- Я теперь здесь работаю, - тихо ответила Алёна, удивляясь новым ноткам металла в своём голосе,- Вы же меня вчера сократили!
- Алёна Григорьевна! Это всё чудовищное недоразумение! Я человек с положением! У меня семья! Я всё исправлю! Всё ещё можно исправить! Алёна Григорьевна! Только умоляю, никому ни слова, никому!
Вскоре, под сокращение попал старший научный сотрудник Курочкин, а в понедельник, как всегда, в установленное правилами трудового распорядка время, Алёна вошла в Зоологический музей и направилась в первый экспозиционный зал, где её дожидалось единственное в мире чучело пингвина-альбиноса.

/Автор: Татьяна Горюнова/

Двадцать второе июня 1941 года генерал-майор Александр Бондовский встретил в своём кабинете. На часах было четыре утра, когда за окном начали рваться первые бомбы. Только что закончилось совещание по снабжению, все разошлись спать, и тут началось такое, что сон отменился сразу на несколько лет вперед. Его 85-я стрелковая дивизия стояла под Гродно, в двух шагах от границы. Бондовский успел вывести людей из лагеря до того, как немецкая авиация накрыла пустые палатки. Но это было только начало. Впереди его ждали два плена, два дерзких побега и больше тысячи километров пешком по вражеской земле.

В тот же день к нему привели сбитого немецкого лётчика. Зенитчики сбили его после того, как наш истребитель протаранил вражеский самолёт. Пленный вёл себя нагло, не отвечал на вопросы, а сам спрашивал, скоро ли падёт Минск. При обыске под его форменным кителем нашли гражданскую одежду. Оказалось, что если бы его подбили, он планировал затеряться среди местных жителей и продолжать разведку. Но куда больше генерала поразила история советского пилота, который пошёл на таран. Бондовский разыскал его в медсанбате. Тот рассказал, что в полку дежурили всего два лётчика — остальные уехали в театр в Минск. Эти двое взлетели без приказа. Старший политрук сбил два или три бомбардировщика, но его самолёт подожгли. Раненый, он сел, пересел в другую машину и снова взлетел. Сбил ещё один самолёт, его опять подбили, он опять сел, пересел в третий истребитель и дрался, пока не кончились патроны. Тогда он ударил врага винтом. Выжил. Врачи насчитали у него больше десяти ранений.

Двадцать четвертого июня пришёл приказ наступать на Гродно. Генерал понимал, что сил нет, но приказ есть приказ. Дивизия двинулась двумя колоннами. И тут начался ад. Девять с половиной часов подряд немецкие самолёты сменяли друг друга. Одна девятка бомбит, уходит, на её место заходит вторая и штурмует с бреющего полёта. И так без остановки с утра до темноты. Колонны были прижаты к земле, потери в орудиях, машинах и лошадях были чудовищными. Наутро бойцы тащили пушки на себе — лошадей перебили. Еда кончилась, патроны собирали у убитых. Несмотря на это, один из полков все-таки захватил старое стрельбище и редуты Гродненской крепости. Но потом пришел приказ отходить. Дивизия попала в котел.

Из окружения прорывались двумя группами. Одной повезло — она вышла к своим через три недели. Второй командовал сам Бондовский. Двадцать первого июля его группу накрыли у деревни Миляевка. Генерал назвался рядовым, чтобы остаться с бойцами. Их погнали в колонне на запад. На четвертый или пятый день, когда колонна проходила мимо деревни Дубенка, Бондовский переглянулся с товарищами, и они бросились на конвоиров. Убили троих и убежали в лес.

До своих он добирался полтора месяца. Питался тем, что давали крестьяне. Шестнадцатого сентября 1941 года вышел к линии фронта. Свобода продлилась чуть больше месяца. Двадцать первого октября при попытке переправиться через реку Десну он снова попал в плен. На этот раз судьба дала ему ровно сутки. Пленных загнали на ночлег в сарай. Генерал дождался момента, напал на охранника и свернул ему шею голыми руками. Вырвался один.

Дальше были два месяца одиночного пути через Новгород-Северский, Глухов, Рыльск и Курск. Зима наступала на пятки. Двадцать четвертого декабря у деревни Крюково он пересек линию фронта и вышел к своим бойцам. Если сложить весь пройденный путь от белорусской Дубенки до курского Крюкова, получится больше тысячи километров. Пять месяцев скитаний. Два плена. Два побега. Он единственный советский генерал, который смог провернуть такое.

Дома его встретили не с распростёртыми объятиями. Четыре месяца контрразведчики проверяли, чем он занимался в плену и почему так долго блуждал по тылам. Обвинений не предъявили, но на фронт не пустили — отправили преподавать на курсы. Бондовский писал рапорт за рапортом, просился обратно в строй. Только в конце 1943 года его назначили заместителем командира корпуса, а потом дали дивизию. Воевал он успешно, но недолго. Двадцать третьего февраля 1944 года при форсировании Днепра попал под артиллерийский обстрел. Врачи ампутировали ему правую ногу. После госпиталя он снова преподавал, потом заведовал военной кафедрой в Полтаве. Уволился в запас в 1947 году. Умер в 1970 году в Иванове. На его кителе три ордена Красной Звезды, два ордена Красного Знамени, орден Ленина и именное оружие. В Гродно есть улица его имени и памятник бойцам его дивизии, которые стояли насмерть в июне 1941 года.
Он свернул шею конвоиру и прошёл пешком больше тысячи километров по немецким тылам: как советский генерал дважды сбегал из плена и вернулся на фронт

Имя, отчество, фамилия :
Владимир Семёнович Высоцкий.
Профессия :
Актёр.

Самый любимый писатель :
Булгаков.
Самый любимый поэт :
Б. Ахмадулина.
Самый любимый актёр :
М. Яншин.
Самая любимая актриса :
З. Славина.

Любимый театр, спектакль, режиссёр :
Театр на Таганке, "Живой", Любимов.
Любимый фильм, кинорежиссёр :
"Огни большого города", Чаплин.
Любимый скульптор, скульптура :
"Мыслитель", Роден.
Любимый художник, картина :
Куинджи, "Лунный свет".
Любимый композитор, музыкальное произведение, песня :
Шопен, "12-й-этюд", песня : "Вставай, страна огромная".

Страна, к которой относишься с симпатией :
Россия, Польша, Франция.

Идеал мужчины :
Марлон Брандо.
Идеал женщины :
Секрет.

Человек, которого ты ненавидишь :
Их мало, но всё-таки список значительный.
Самый дорогой для тебя человек :
Сейчас не знаю.

Самая замечательная историческая личность :
Ленин, Гарибальди.
Историческая личность, внушающая тебе отвращение :
Гитлер и иже с ним.
Самый выдающийся человек современности :
Не знаю таких.

Кто твой друг :
Золотухин.
За что ты его любишь :
Если знать, за что, тогда это уже не любовь, это хорошее отношение.
Что такое по-твоему дружба :
Когда можно сказать человеку всё, даже самое отвратительное о себе.
Черты, характерные для твоего друга:
Терпимость, мудрость, ненавязчивость.

Любимые черты в характере человека:
Одержимость, отдача (но только на добрые дела).
Отвратительные качества человека :
Глупость, серость, гнусь.
Твои отличительные черты :
Разберутся друзья.
Чего тебе недостаёт :
Времени.
Каким человеком считаешь себя :
Разным.

За что ты любишь жизнь?
Какую?

Любимый цвет, цветок, запах, звук :
Белый, гвоздика, запах выгоревших волос, колокол.

Чего ты хочешь добиться в жизни :
Чтобы помнили, чтобы везде пускали.

Что бы ты подарил любимому человеку, если бы был всемогущ :
Ещё одну жизнь.

Какое событие стало бы для тебя самым радостным :
Премьера "Гамлета".
...а какое трагедией?
Потеря голоса.
Чему последний раз радовался?
Хорошему настроению.
Что последний раз огорчило?
Всё.

Любимый афоризм, изречение:
"Разберёмся", В. Высоцкий.
Только для тебя характерное выражение :
"Разберёмся".

Что бы ты сделал в первую очередь, если бы стал главой правительства :
Отменил цензуру.
Что бы ты сделал в первую очередь, если бы стал обладателем миллиона рублей?
Устроил бы банкет.

Твоё увлечение :
Стихи, зажигалки.
Любимое место в любимом городе :
Самотека, Москва.
Любимая футбольная команда :
Нет.

Твоя мечта :
О лучшей жизни.
Ты счастлив?
Иногда да!
Почему?
Просто так.
Хочешь ли ты быть великим и почему?
Хочу и буду. Почему? Ну это уж знаете!..

Дата твоего рождения :
25 янв. 1938 г.
#Высоцкий

Средь оплывших свечей и вечерних молитв,
Средь военных трофеев и мирных костров
Жили книжные дети, не знавшие битв,
Изнывая от мелких своих катастроф.

Детям вечно досаден
Их возраст и быт —
И дрались мы до ссадин,
До смертных обид,
Но одежды латали
Нам матери в срок,
Мы же книги глотали,
Пьянея от строк.

Липли волосы нам на вспотевшие лбы,
И сосало под ложечкой сладко от фраз,
И кружил наши головы запах борьбы,
Со страниц пожелтевших слетая на нас.

И пытались постичь
Мы, не знавшие войн,
За воинственный клич
Принимавшие вой, —
Тайну слова «приказ»,
Назначенье границ,
Смысл атаки и лязг
Боевых колесниц.

А в кипящих котлах прежних боен и смут
Столько пищи для маленьких наших мозгов!
Мы на роли предателей, трусов, иуд
В детских играх своих назначали врагов.

И злодея следам
Не давали остыть,
И прекраснейших дам
Обещали любить;
И, друзей успокоив
И ближних любя,
Мы на роли героев
Вводили себя.

Только в грёзы нельзя насовсем убежать:
Краткий век у забав — столько боли вокруг!
Попытайся ладони у мёртвых разжать
И оружье принять из натруженных рук.

Испытай, завладев
Ещё тёплым мечом
И доспехи надев, —
Что почём, что почём!
Разберись, кто ты: трус
Иль избранник судьбы,
И попробуй на вкус
Настоящей борьбы.

И когда рядом рухнет израненный друг
И над первой потерей ты взвоешь, скорбя,
И когда ты без кожи останешься вдруг
Оттого, что убили его — не тебя, —

Ты поймёшь, что узнал,
Отличил, отыскал
По оскалу забрал —
Это смерти оскал!
Ложь и зло — погляди,
Как их лица грубы,
И всегда позади
Вороньё и гробы!

Если мяса с ножа
Ты не ел ни куска,
Если руки сложа
Наблюдал свысока,
И в борьбу не вступил
С подлецом, с палачом, —
Значит, в жизни ты был
Ни при чём, ни при чём!

Если путь прорубая отцовским мечом,
Ты солёные слёзы на ус намотал,
Если в жарком бою испытал что почём, —
Значит, нужные книги ты в детстве читал!

…Поспать перед заданием удалось всего час. Рано утром 24-летний лейтенант с двумя бойцами под прикрытием роты автоматчиков вышел выполнять приказ полковника Зинченко — прорваться на крышу огромного здания.

Зинченко не скрывал — возможно, все идут на смерть. “Твоя задача — охранять ребят, — сказал он лейтенанту. — Но если их убьют, ты умереть не можешь… Обязательно доберись”.

Немцы отчаянно сопротивлялись: пули летели отовсюду. Рота поддержки плотным огнём вынудила эсэсовцев залечь. По пути наверх один из бойцов едва не сорвался с повреждённой лестницы: повезло, зацепился телогрейкой.

Вскоре три красноармейца вышли к огромному, испещрённому осколками куполу. Времени в обрез, их хорошо заметно с улицы — в любой момент может “снять” вражеский снайпер. Лейтенант кивнул своим соратникам: “Давайте, мужики! Я прикрою”.

Через несколько минут над Рейхстагом взвилось красное знамя, а трое участников события стали… танцевать.

Военнослужащие Михаил Егоров и Мелитон Кантария за свой подвиг 1 мая 1945 года были удостоены звания Героев Советского Союза, и вся страна наизусть выучила их имена.

А вот командир группы Алексей Берест получил только орден Красного Знамени. Почему же так вышло, что в СССР всегда чествовали лишь двух героев водружения флага над Рейхстагом, а вот о третьем напрочь забыли?

Алексей Прокофьевич Берест родился 9 марта 1921 года в селе Горяйстовка (ныне Сумская область Украины) в крестьянской семье, где было 16 (!) детей.

Его родители умерли от голода, в 12 лет он остался круглым сиротой: жил на улице беспризорником, воровал по мелочи на рынках, потом оказался в детском доме. Окончив семь классов, работал трактористом и снабженцем-экспедитором.

В октябре 1939 года вступил в РККА и вскоре оказался на фронте советско-финской войны. Отчаянно воевал на Великой Отечественной с самого её начала, в 1942 году стал членом ВКП(б) — будучи сотрудником артбригады, принимал участие и в пехотных атаках, дрался врукопашную.

Штурм Рейхстага в Берлине начался 30 апреля 1945 года, здание защищали 5 000 военнослужащих войск СС — в том числе из Франции, Норвегии и Швеции. По словам участника тех боёв Василия Устюгова, здание рейхстага сразу охватило пламя, у бойцов сгорели брови, тлела одежда, всюду был дым.

Полковник Зинченко послал Береста установить знамя по простой причине — знал, что лейтенант хорош в ближнем бою. Алексей был рисковый парень — решив вопрос с флагом, он переоделся в полковничью форму и под видом “начальства” вёл с остатками гарнизона Рейхстага переговоры о капитуляции.

Как Егорова и Кантарию, 3 августа 1946 года Береста представили к званию Героя Советского Союза — “за отвагу и мужество, проявленные в боях”. Но награду он так и не получил.

Почему? Ранее в “органах” всплыла анонимка, что лейтенант Алексей Берест якобы подхватил сифилис, связавшись с гражданкой Германии. В приказе 3-й ударной армии № 209 от 23 апреля 1946 года сказано:

“Освобождается от должности политработника на длительное время в связи с лечением венерического заболевания”.

24 апреля начальник политотдела полковник Рыбин даёт в ответ резкую отповедь:

“Доношу, что парторг корпусной артбригады Берест Алексей Прокофьевич никакими венерическими болезнями не болел. Находясь в отпуске в январе 1946 года, он заболел тифом и находился на излечении в госпитале Ростова-на-Дону.

Там он женился на медсестре, с которой прибыл в часть и живёт в настоящее время. Предоставлена справка об излечении от тифа”.

Кто именно оклеветал героя, подкинув столь гнусную выдумку, — осталось тайной, но понятное дело, завистников у него хватало. Позже чиновники решили как в известном анекдоте про украденную посуду — “ложечки нашлись, а осадок остался”.

Вроде и справка есть, но вдруг и в самом деле путался с немкой? И на всякий случай решили снизить награду лейтенанта с Героя Советского Союза до ордена Красного Знамени.

Это, разумеется, было очень обидно и жестоко.

Человек прошёл всю войну, дрался с немцами как зверь, себя не жалел — но внезапно оказалось, что знамя над Рейхстагом водружали не трое, а двое. Храбреца словно стёрли ластиком из эпической истории Великой Отечественной.

Поразительная вещь: Алексей Берест остался жив на кровавой войне, а мирное время перемололо его судьбу, словно мясорубка.

После войны он с женой Людмилой служил в Севастополе, у них родилась дочь.

А потом бац — очередная анонимка. 11 августа 1948 года органы провели дознание, обвинив лейтенанта… в двоежёнстве. Мол, он в 1939 году уже сочетался законным браком с некоей Еленой Котенко и, зная это, всё равно женился на Людмиле Евсеевой.

Объяснения, что они с гражданкой Котенко не виделись 9 лет и у неё уже давно другая семья, не помогли. Вдобавок к обвинению в двоежёнстве Бересту приклепали “выпивку с подчинёнными, заём денег у товарищей, отказ посещать Университет марксизма-ленинизма и недовольство экономическими трудностями”.

После такого набора обвинений Алексей Берест плюнул и уволился из Вооружённых сил СССР, уехав на родину жены — в село Покровское Ростовской области.

Но и там его преследовали злоключения. Будучи директором Неклиновского отделения кинофикации, фронтовик был обвинён в хищениях (сумма недостачи — 5 665 рублей) и, вопреки показаниям свидетелей, получил 10 лет тюрьмы.

Говорят, выбросил следователя из окна за фразу: “Не хвастайся — может, тебя и в Берлине-то не было”.

Срок ему сократили — заступились бывшие сослуживцы, товарищи по фронту писали письма в Верховный Совет. Берест в итоге отсидел 3 года и 2 месяца.

Но Алексей Прокофьевич был на диво упрям. Выйдя из лагеря, он добился пересмотра дела — с него сняли судимость и восстановили в партии.

Дальше карьера уже не клеилась. Участник штурма Рейхстага работал грузчиком, литейщиком, водителем-экспедитором. Затем устроился шофёром на Ростовскую кондитерскую фабрику.

3 ноября 1970 года 49-летний Алексей Берест, забрав из детского сада своего тёзку — внука Алёшу, шёл на автобусную остановку через железнодорожные пути станции Сельмаш.

В этот момент появился быстро несущийся поезд, и прямо перед ним на рельсы упала маленькая девочка — по одной из версий, ребёнка случайно толкнул пьяный отец.

Фронтовик Берест среагировал моментально: отстранив внука, он выхватил девочку из-под колёс.

Ему самому не хватило доли секунды, чтобы спастись.

Алексея Прокофьевича сильно ударило локомотивом, протащило вперёд и отбросило на насыпь. Скорая помощь ехала три часа, и ей оставалось только констатировать смерть.

Как зачастую водится, после гибели к Бересту пришла слава — о нём стали писать статьи журналисты, сняли документальный фильм.

Ростовчане образовали сотни инициативных групп, писали в Президиум Верховного Совета СССР — просили присвоить лейтенанту заслуженное звание Героя Советского Союза.

Но их письма остались без ответа. Берест и мёртвый был неудобен.

После распада СССР послания к руководству России с просьбами наградить человека, водрузившего знамя Победы над Рейхстагом и похороненного на нашей земле, тоже не возымели действия. Было сказано: наград и без того достаточно.

Украинский же президент Виктор Ющенко присвоил в 2005 году Алексею Бересту звание Героя Украины и предложил перезахоронить останки в Киеве. Этому воспротивилась вдова фронтовика, сказав:

“Лёша всегда хотел лежать именно в России”.

Его могила осталась на маленьком кладбище посёлка Александровка под Ростовом.

Что из обвинений в адрес Береста являлось правдой, а что ложью? Да уже неважно. Он был живым человеком, а не мифологическим существом. Живые же люди (как и все мы) совершают ошибки.

Главное не это. Пусть он останется в нашей памяти молодым парнем, танцующим на крыше Рейхстага 1 мая 1945 года под гордо реющим красным знаменем.

Он спит в нашей земле, за которую воевал столько лет.

В 2025 году лейтенанту Бересту наконец-то присвоили звание Героя России.

То, что следовало сделать уже давно.

(с) Zотов